— Здравствуйте, пан Добжанский. Что, ловко проделано? — тихо сказал кассир моему учителю.

Учитель ничего не отвечал.

— Это я устроил, — шепотом продолжал кассир, тыча себя пальцем в крахмальную манишку. — Да, я! Так следует карать предателей.

— Ага, так это ваших рук дело? — глухо отозвался наконец учитель.

— Моих! Теперь узнают люди, кто у нас пользуется влиянием.

Пан Добжанский подобрал с земли бумагу, трость и, уходя, произнес каким-то странным тоном:

— О да, вы многого достигли!

А про себя буркнул:

— Ну, конечно, я так и знал!

Проводив меня до дома, учитель отдал мне бумагу и ушел. Когда я рассказал матери о том, что случилось, она печально покачала головой и сказала:

— Да, страшное это несчастье, не дай бог никому дожить до этого!

Но только от Лукашовой я узнал, что толпа преследовала того самого дурного человека, который живет в хате за нашим полем.

Я заметил, что с этих пор пан Добжанский стал мрачен, на уроках рассеян и часто с горечью говорил что-то моей матери о кассире. А раз даже, когда в его присутствии бургомистр пел дифирамбы кассиру, называя его тонким политиком и опасным агитатором, старый учитель стукнул кулаком по столу и гневно крикнул:

— А я вам говорю, что он — болван!

— Кто болван? — спросил изумленный бургомистр.

— Да ваш хваленый кассир.

— Как? Этот великий патриот?

— Великий пустозвон, вот он кто!

— Да он весь город расшевелил! — горячился бургомистр.

— Кошачьи концерты — вот единственное, к чему он способен, — отрезал пан Добжанский.

— Он на всех нас может беду навлечь, — продолжал бургомистр.

— Так вы скажите ему, чтобы угомонился, не то я ему палкой ребра посчитаю, хоть я и старик! — дрожа от гнева, крикнул учитель.

Бургомистр, онемев, пристально смотрел на мою мать, словно ожидая, не заступится ли она за кассира. Но мама только головой качала, — наверное, сожалея об ослеплении учителя, не сумевшего оценить столь выдающегося революционера и патриота.